Алиса в Стране чудес. Новогодний конкурс издательства КАРО Поздравляем Варю Петрий с победой в нашем новогоднем конкурсе!
Пусть атмосфера книги Льюис Кэррол продлит праздничное настроение и, конечно, поможет в изучении английского языка.

Перемешалось в мире все,

Когда война с цепи сорвалась…

И смерть носилась над Землей,

Боль безграничная металась…

И я металась вместе с ней…

От страха сердце обмирало…

Придет ли ужасу конец?

Я ничего тогда не знала…

А тот, с крестами самолет,

Летал на бреющем полете…

Он нас расстреливал в упор

Со вкусом, словно на охоте…

Мне захотелось стать травой зеленой,

Букашкой, затерявшейся в земле…

Исчезнуть, раствориться и не помнить

Тень самолета, пробежавшую по мне…

Мозг задохнулся, сердце захлебнулось,

И кровь стремительно ударила в висок…

Полуживая, с жадностью ловила

Губами спекшимися воздуха глоток…

Смешалось все — и запахи, и звуки,

Пожары, вопли, солнце и земля…

И чьи-то неожиданные руки,

Из пекла уносившие меня…

А раненые болью исходили…

Убитые приюта не нашли,

И ужасом истерзанные души

Закровоточили у каждого в груди…

Так наше искалеченное детство,

Внезапно повзрослев не по годам,

Осталось там, в жестоком сорок первом,

И весь тот ужас снится по ночам…

Война, блокада, горести людские

— Мы не забудем это никогда…

Мы знаем все, мы помним все, что было…

Мы с них вернулись, как со страшного суда…

Нет, и детей война не пощадила,

И все невзгоды выдала сполна…

Я стала малолетнею старухой —

Все видела, все знала, все могла…

Ведь войны жалости не знают,

Война не ведает добра…

Шел по Земле жестокий молох,

Все подминая под себя…



«А дальше — мама от слабости упала в цеху на рабочем месте. К весне прибавили немного Хлеба, но это не спасало, и люди продолжали умирать и умирать. Мама была так слаба, что нас решили отправить на Большую Землю. Собрали кое-какие вещи — портплед с постелью, документы, фотокарточки, кое-что из одежды. Многое надели на себя.

Мама сшила небольшой мешочек, в который поло- жила разные документы, папин диплом, мой золотой крестильный крестик на розовой муаровой ленточке, самые главные фотокарточки — мама с папой, снятой

27.06.1941 г., где папа уже в военной форме; мама в ноябре 1941 г., опухшая, и ее лицо похоже на восковой муляж вроде школьного экспоната; и где они с папой счастливые, улыбающиеся, с большим букетом полевых цветов. Этот мешочек повесила себе на шею, другие фотокарточки положила в чемодан, многие из которых пропадут в Горьком, когда тетка будет разбрасывать их по всей комнате и топать по ним ногами. Уж так случится…


Нас увозили через Ладожское озеро, когда машины уже не ехали по льду, а плыли по воде. Приближалась весна, и лед на озере быстро таял. Как добирались до Ладоги, почти не помню. Помню, что какое-то время меня везли на санках. Помогали двое мужчин — до- военные друзья нашей семьи по довоенному метро- строю. До войны там работали родители. Думаю, что без них мы бы никуда не добрались, но они с нами дальше не ехали. Когда и где нас посадили на машину — не помню. Все время было какое-то полубессознательное состояние, и запомнилось только то, что запечатлелось в моменты просветления.


Машины плывут по воде — дороги не видно, а что- то вроде реки, по которой не то едут, не то плывут машины. Я сижу, прижавшись к маме, на каких-то мягких узлах. Мы едем в машине с открытым кузовом у заднего борта, и хорошо видны едущие за нами машины. Иногда мелькают люди с красными флажками, где- то в стороне от дороги палатки и зенитки. Холодно, сыро, ветрено. То ли от ветра, то ли от колес нещадно летят брызги, попадая на лицо, на одежду, на вещи, и такое чувство, что промокла насквозь. Нет сил даже плакать, наверное, всем страшно. Лед уже тонкий и в любую минуту может провалиться под тяжелой машиной. А в небе в любую минуту могут появиться немецкие самолеты и начать бомбить дорогу и лед. Страх сковывает и без того беспомощное тело. Помню, что от этого жуткого страха хотелось вскочить и убежать все равно куда, только бы не сидеть в этой безвыходной обреченности.

Люди в машине ведут себя очень по-разному, и это бросается в глаза. Одни суетятся, беспокоятся о своих вещах, чтобы на них никто не садился, чтобы они не намокли.


Сидят они у кабинки шофера и в серединке кузова. Там потеплее и меньше ощущается ветер, брызги и сырость. Лица у них довоенные. Они громко разговаривают, кричат и даже смеются. А я так давно не слышала смеха. Может, именно это и обращает мое внимание на едущих рядом людей. Я и сейчас не знаю, кто больше привлек к себе мое внимание — они или те, другие, тихие, безропотные и безучастные к происходящему. У них какие-то странные глаза, словно их и вовсе нет, а одни провалы глазниц, впалые щеки, острые носы и подбородки, землистая сморщенная кожа на лицах. Все они выглядят старыми, и невозможно отличить женщин от мужчин — все замотаны платками, шарфами или просто теплыми полотенцами и другими кусками материи. Наверное, они все очень больны. Нас увозили от голода в надежде, что все мы выживем. Но многие из нас скоро умрут. То ли организм был не в силах уже выжить после такого голода, то ли обильная и жирная, по голодным понятиям, пища, которую да- вали на «откормочных» пунктах Большой Земли, ускоряли эту смерть. Но умирали очень многие, одни раньше, другие чуть позже. Сидя в открытой машине, я видела мертвецов вдоль дороги. Видела их уже на другом берегу озера. Видела, как умирали люди уже в вагонах, которые увозили их в мирные края. Видела, как из вагонов на каждой остановке снимали с поезда больных и как выкидывали из вагонов умерших прямо на ходу. За свою короткую детскую жизнь я видела и перечувствовала тогда уже так много, что перестала быть ребенком и стала малолетнею старухой…


Плывем. Дрожу мелкой противной дрожью до усталости во всех клеточках тела от сырости, пронизывающего холода, голода и придумываю для Гитлера самые страшные муки. Иногда мысли проваливаются словно в пропасть. Я то ли засыпаю, то ли теряю сознание. Потом сознание возвращается, и снова мысли идут по кругу: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» Так невыносимо хочется есть. Рядом бледные лица едущих людей — им тоже, наверное, хочется есть, но они большие, им надо много. А мне хоть бы корочку… А за бортом нескончаемая, бурлящая под колесами машин, река-дорога. Снова об- стрел, снова сердце выталкивает с силой из себя кровь и замирает от очередного страха — под нами тонкий- тонкий лед, а я не умею плавать. Я сильнее прижима- юсь к маме и вцепляюсь в карман маминого пальто, надеясь, что поплывем вместе. Если я буду крепко держаться за мамин карман, то не утону… А еще меня беспокоил Гитлер. Я все время придумывала для него казнь и ничего не могла придумать. «Хоть бы его кто- нибудь с крыши сбросил!.. Или пусть его колют горячей вилкой…» Страшнее я ничего придумать не могла, а о

«горячей вилке» я помнила всю войну. Мысли путались, проваливались, прояснялись — и так всю дорогу. Вроде не сплю, а что-то со мной происходит. Не помню… не знаю… Вроде еще живу и вроде уже нет…


Сколько мы так страшно ехали, не знаю — казалось, бесконечно. Когда меня сняли с машины и попытались поставить на ноги, это не получилось. Ноги, видимо, затекли, коленки подкашивались, и я валилась на снег. На руках меня отнесли в какое-то помещение. Там было тепло. С меня сняли мокрую одежду, и было приятно ощущать это давно забытое тепло. На коже выступили огромные мурашки, и меня всю трясло, как при малярии, которой я заболела потом, уже в Узбекистане. А тут, в конце ледовой дороги, меня осматривал доктор. Помню белые халаты, больничные запахи и металлические позвякивания. Что-то брали из тазика и клали обратно, чем-то поили, чем-то кормили. Где это мы были и сколько — день, неделю, что происходило вокруг меня — мало что помню. Помню толь- ко, что кормили чем-то вкусным, и вся я была сосредоточена только на этой самой еде, больше ни на чем. Хотелось только одного — есть, есть и есть, потому что сытость не наступала. И сытость не наступит еще очень и очень долго. Все же чувство забытого тепла навалилось на меня, и я спала, спала, спала… Конечно, теперь, когда мне уже 16 лет и я пишу эти строки, я могу все это осознать и найти нужные слова, чтобы выразить то свое состояние. А тогда… Моя детская Память хранит на своих полках очень многое, что не- возможно забыть, невозможно не помнить. Но не все будет востребовано жизнью, и потускнеют воспоминания и восприятия прошлого.

Но все будет лежать до востребования и когда-ни- будь да и пригодится. Главное, какие ценности востребуются в моей взрослой жизни. И пока помню, пока болею блокадой и военной памятью, сделаю эти наброски о страшном периоде моей маленькой жизни и жизни большой Страны, наброски о гибельной голодной жизни в моем Ленинграде, о страшной дороге по Ладожскому озеру, о том, что было после того, как нас посадили в поезд и мы с мамой поехали сначала в Горький, а потом навстречу Сталинградской битве… Наброски о том, как калечили людей нравственно и психически голод и война… о том, что потревожила своими «блокадными» воспоминаниями пресыщенная наша гостья — мать полковника О.К.Н.

Зачем я все это пишу через пять лет после Победы? Пишу для себя, для Памяти, пока еще помню мелочи и детали событий. Пишу, чтобы выплеснуть на бумагу мою непроходящую боль от того, что нас, несмышленышей, бросили под откосом, раненых и больных, взрослые люди, когда нас отправляли обратно в Ленинград после кошмара Демянска и Лычкова, что в одиночестве пришлось осиливать мучительный голод зимы 1941—1942 гг., потому что мама была на казар- менном положении, что в моей маленькой жизни был Сталинград и госпиталь с огромными человеческими страданиями. У меня много причин, и может быть, когда я поделюсь своей болью с бумагой, мне станет легче.


Вот и пусть эта моя горькая Память тихонечко лежит среди моих книг и тетрадей. Пусть лежит, и может быть, кто-нибудь когда-нибудь найдет в выброшенном хламе эту тетрадь и узнает, как мы жили и выжили в войну, и пусть это будет неравнодушный человек. Мои беды и страдания — это мои, до которых никому нет дела. У кого-то,может, было куда хуже. Да и наверняка хуже, иначе люди бы не умирали. Но и мне с лихвой хватило этого и хватит на всю оставшуюся жизнь. Забудутся какие-то мелочи, но тот страх голода, бомбежек, обстрелов, страдания раненых в госпитале, смерть Даниловны и ее помощь и помощь тети Ксении не забудутся никогда,и предательство родной тетушки — никогда. Мы отправились в Горький к бабушке. Ехали в теплушках. Теплушки! Это что угодно, только не теплушки. Удивительно, почему эти сараи на колесах со щелями в стенах и продуваемые всеми ветрами, с крышами, протекавшими во время дождей, с голыми шершавым нарами, с маленькой буржуйкой в центре и с температурой, равной уличной, назывались теплушками. Если уж буржуйка не могла нагреть обычную, нормальную комнату, то уж это решето на колесах никакой буржуйкой не обогреть. Это никакие не теплушки. Их еще называли телятники. Но даже если это и так, то возить в них скотину — грех великий, так что уж говорить о людях.


Спали вповалку на нарах. В центре теплушки — буржуйка. В вагоне тесно, холодно и дурно пахнет. У мамы почему-то ухудшилось состояние. Ей было жарко, хотя от буржуйки мы были далеко, и тепло до нас не доходило, и было холодно. Она все время просила пить. К нам подходили люди, смотрели на нас с мамой, что-то говорили. Потом почему-то за- шумели, задвигались. Лежащие и сидящие люди стали от нас отодвигаться, протискиваться вглубь вагона. Поднялся гвалт. Из криков я поняла, что люди боятся, что мама заразит всех тифом. А мама лежала тихая, со спекшимися губами и только просила пить. Воды было мало, и мне кто-то подсказал, чтобы я ее не поила, а только смачивала губы. Не знаю, что собирались делать люди, которые начали снимать с полки маму, но видела, как мертвецов, умерших в дороге, на ходу выкидывали из вагонов. Вагоны были переполнены и держать мертвых среди живых до остановки, наверное, было неоправданно. Но чтобы МОЮ МАМУ... ЖИВУЮ… а я так поняла, что ее именно сейчас будут выкидывать… Я так заверещала от страха, с такой силой, что уже ничего не видела и не слышала. Но и сейчас, вспоминая ту непростую ситуацию, я не уверена в добрых побуждениях людей, снимающих маму с полки.


В вагоне постоянно шумели, спорили, и часто возникали ссоры по разным поводам, и поэтому очередной шум и то, что люди начали от нас отодвигаться и ухо- дить, не произвели на меня впечатления. Но когда маму подняли и понесли к двери… Ну, что я, семилетка, могла подумать? Что? Я вцепилась в мамины ноги, ко- торые волочились по полу. Меня стали оттаскивать. Я брыкалась, орала, а руки мои мертвой хваткой держались за маму. Их, мои руки, можно было только от- рубить. Откуда только силенки взялись… И свершилось чудо. Перед нашими палачами встали двое военных. Я не знаю, откуда они взялись, откуда и куда ехали в нашем вагоне. Кругом кричали, толкались, ни чего нельзя было понять. Потом все перекрывающий крик: «Тихо! Отставить!» И наступила мертвая тишина. Военные что-то говорили, стыдили, угрожали. До меня мало что доходило. Кажется, я вообще перестала соображать, а только лежала на полу, хрипло рычала и кусалась, когда меня пытались оттащить от мамы. Поверила я только военным. Они разжали мои занемевшие руки, поставили на ноги. Они подняли маму и помогли нам устроиться на новом месте, у самой двери, и сказали, что больше нас никто не тронет. С тех пор я не могла спать, боялась, что маму выбросят, как только я усну, тем более что мы теперь так близко были от дверей. Военные дали маме какие-то таблетки и порошки, поили горячим чаем с сухарями и все уговаривали меня, чтобы я не боялась. Они говорили, что у них тоже где-то путешествуют дочки и сыночки и, может, им тоже кто-то поможет. А на первой же остановке нас высадили. Тифа у мамы, наверное, не было. Отлежавшись в каком-то углу крошечного вокзальчика, где кромепочти всегда закрытой кассы, одной скамейки, бачка с водой и алюминиевой кружкой, прикованной к нему железной цепочкой ничего не было, мама начала приходить в себя. Я ходила с чайником за кипятком ипоила им маму с размоченными сухарями, которые дали нам при расставании те добрые военные. Нас никто не гнал, никто к нам не приставал и никто не помог с лечением. Наверное, там совсем не было больницы и докторов. На нас просто никто не обращал внимания. Тогда плохо было всем. «Выковырянные» расползались по земле, сами не зная куда, зачем и как. Ехали, куда везли, болели и умирали в пути. Все они были «выковырянные» на самом деле. Всех нас так звали местные оседлые жители, которых война не согнала со своих мест, не выковыряла и не выгнала на все четыре стороны. Мы с мамой были песчинками в этом потоке беды, поэтому и помощи ждать было немыслимо. Мама почти все время молчала. Мы обе молчали…


Все же мы добрались до бабушки, но лучше бы мы туда не ездили. Там была уже тетушка со своими ботами, там жила еще одна папина сестра, там был и мой брат. Бабушка забрала его из эвакуированных яслей. Его любили. Его любили потому, что он похож на отца. Наш приезд был для них «как снег на голову». Оказывается, они написали отцу на фронт, что мы с мамой умерли от голода. А маме сказали, что у него на фронте уже новая жена Тоня. Теперь мы стали им совсем чужими — бывшими! Теперь нам нет места в их жизни. Пришлось маме ехать в эвакопункт и переоформлять наше место назначения на Сталинград, к маминой стар- шей сестре. Мама даже не смогла оправиться после дорожной болезни. Мы должны были уехать. Но когда мы с мамой будем от них уезжать, нам брата не от- дадут и научат его сказать маме: «Уезжай от нас, старая, волосатая обезьяна». А было ему около четырех лет. Мы уехали одни. Война погнала нас дальше…

"Борька-дыня, у которого голова с белобрысой челкой

была вытянута вверх и была похожа на дыню. Борька-

моряк, который всегда ходил в матросках разного цве-

та — синей, голубой и белой, и мне это очень нрави-

лось. У меня тоже была синяя матроска, и тогда я

думала, что когда я вырасту, обязательно выйду замуж

за моряка; и у меня, и у моих детей тоже будут ма-

троски, и когда мы будем все вместе идти в матросках,

все люди будут смотреть на нас и завидовать. Смешно!

Хотя у меня и сейчас есть две матроски: белая под

темную юбочку и синяя матроска-платье. Но сейчас я

о другом — о наших детсадовских мальчишках.

Кроме двух Борек в нашей группе детского сада

был еще Эрик. Эти трое мальчишек были моими дет-

садовскими женихами. Мы постоянно были вместе и,

взявшись за руки, вместе ходили, вместе бегали, вме-

сте играли и проказничали. У нас были общие детские

«секреты», и за обеденным столом мы тоже сидели вместе,

и мальчики всегда в общей тарелке с хлебом

высматривали для меня горбушки. Нас постоянно драз-

нили: «Тили-тили тесто, женихи с невестой». Как дав-

но это было! Какие мы были счастливые и беззаботные.

И как неожиданно все, все рухнуло, и мы лишились

всего и сразу…

Началась война, и оба Борьки поехали с нами на

«новую дачу в немцам», где мы и встретились с войной

нос к носу. Что с ними случилось после трагедии в

Демянске и в Лычково, я не знаю. Я их больше ни-

когда не видела, ни в блокаду, ни после войны. Не

встречала я и их родителей, живущих в одном доме с

Эриком. Может, они еще не вернулись из эвакуации,

а может, куда-то переехали.

Эрик не ездил с нами «на дачу к немцам». А так как

я после возвращения с этой проклятой дачи долго бо-лела,

то, когда стала выходить на улицу, была уже

осень, и как-то забылось обо всех моих женихах. Но

однажды в булочной я встретила маму Эрика тетю

Веру. Оказалось, что Эрик не успел уехать к своей

второй бабушке в деревню. Тетя Вера и мама дружи-

ли и работали вместе, и тетя Вера знала, что случилось

с нашими детсадовскими ребятами на новой даче. Вско-

ре Эрик пришел ко мне и принес несколько журналов

«Нива», и мы рассматривали в них картинки. Он оста-

вил мне эти журналы и сказал, что заберет потом. Но

«потом» как-то не случилось. Но я берегла их до само-

го нашего отъезда в эвакуацию. И даже когда Зойка

хотела разжечь ими буржуйку, я их не дала и спря-

тала в комод среди белья, хотя получила от Зойки

приличную затрещину. Но ведь журналы были чужие.

Эрик мог прийти за ними в любое время. Иногда мыс ним

вместе стояли за Хлебом. Но стояния эти были

такие, что разговаривать совсем не хотелось. От голода

просто не хватало сил. Получив Хлеб, мы прятали

его за пазуху, а карточки в рукавички, которые бол-

тались на резинке, пропущенной через рукава пальто,

чтобы они не терялись, и шли домой. До моего дома

мы шли вместе, так как он был ближе к булочной, а

уж дальше Эрик шел один. Их пятиэтажный дом был

в виде каре, внутри которого был наш дом и сараи.

Наш двор был по одну сторону сараев, а их двор по

другую сторону сараев, так что мы жили совсем рядом.

Рядом с парадной Эрика была арка, через которую мы

до войны, взявшись за руки, ходили в детский сад и

обратно. Часто к нам присоединялись оба Борьки, и

тогда, взявшись за руки, визжали от радости и мчались

в свой садик. Теперь мы с Эриком оказались одни.

Тетя Вера, как и моя мама, была на казарменном по-

ложении. Старенькая бабушка, которая жила с ними,

очень болела, и Эрик так же, как и я, ходил за Хлебом

сам, да, наверное, и за снегом для воды тоже сам. Но

наши пути редко пересекались. Сколько прошло бло-

кадного времени, трудно сказать. Все страшное, тяже-

лое и непонятное кажется бесконечным…

Было ужасно холодно, но я тащилась со своей пле-

теной кошелкой в поисках чистого снега для воды. Это

было сложно, так как уборные в домах не работали и

все нечистоты выливали рядом с домами, надо было

идти подальше от домов. Так я забрела в садик возле

нашей детской поликлиники. Это на полпути к наше-

му садику. И вдруг возле заборчика к своей радости

и ужасу увидела Эрика. Он сидел на снегу, скрючив-

шись, с поджатыми ногами, а голова свешивалась на

колени. Шапка валялась рядом, шарф развязан, пальто

расстегнуто и пуговицы на нем были оторваны. Я очень

испугалась, что он замерз и умер. Я повернула его

голову к себе лицом. Оно было совсем белым, исцарапанными

и в синяках, а глаза закрыты. Я начала его

трясти. Заливаясь слезами, я стала варежкой растирать

ему лицо, нахлобучила ему шапку на самые глаза, под-

няла воротник и шарфом замотала его вместе со ртом

и носом, помня, как меня заматывали от мороза в

Комсомольске-на-Амуре, когда отца посылали туда ра-

ботать. Я стояла перед ним на коленях, обнимала его

за голову и дышала на него, дышала, надеясь отогреть

его от замерзания. Мне и самой-то было очень холод-

но, и колени мои заледенели. Слезы мои быстро за-мерзали

и склеивали ресницы. А дыхание мое… Это

теперь я понимаю, что оно не было спасением для

Эрика. Дыхание мое не могло согреть даже меня, ког-

да я, забравшись под одеяло с головой, старалась на-

дышать туда теплого воздуха, чтобы согреть хотя бы

ладошки. Дома было холодно так же, как и на улице.

Но мне было так жалко Эрика, что я продолжала ды-

шать на него и тормошить, чтобы оживить его, и все

кричала: «Эрик!.. Эрька!.. Эричка!.. Вставай!.. Вставай!..

Ну, вставай же!.. Не умирай!.. Не умирай же!..»

«Эричка, ну, посмотри — это же я, это я, Милочка!..

Вставай!.. Пойдем домой!..» Наконец, он открыл глаза.

Но узнал ли он меня — не знаю. Глаза-то он открыл,

но даже не шевельнулся. Вокруг не было никого, кто

мог бы нам помочь. «Эричка, вставай!..» — причита ла

я со слезами. «Эричка, ну не закрывай глаза… Ну,

пошевелись!» Я запахивала ему пальто, но пуговиц не

было, и пальто снова и снова распахивалось… И вдруг

я услышала чей-то голос: «Что, дочка, не можешь спра-

виться с братишкой?» Я промолчала, что Эрик мне не

брат. Я совсем не надеялась на помощь. Люди были

такие слабые от голода, что, когда человек падал от

слабости, ему уже никто не помогал встать — просто

боялись тоже оказаться на месте упавшего. Но явившийся

нам дядечка поднял Эрика под мышки, встрях-

нул его и попытался поставить его на ноги. Но Эрик

сразу же заваливался. Ноги его не держали совсем.

Дядечка как закричит на него: «Топай ногами, топай!

А то обморозишь ноги, и тебе их отрежут, ну что

тогда делать будешь!» Но Эрик молчал и снова падал.

Мы с дядечкой обхватили Эрика с двух сторон и с

неимоверным трудом доволокли его до нашей кварти-

ры. А вернее, дядечка доволок нас двоих; я так замерз-

ла, что сама еле шевелила ногами. Хороший попал ся

дядечка. Не раздевая Эрика, он положил его на кушет-

ку. Да мы и сами никогда не раздевались, так и жили

в пальто с замотанными платками головами. Ложась

спать, снимали только валенки, чтобы можно было за-

мерзшие ноги прислонять к горячим утюгам. Хорошо,

что Зойка не заругалась, что я притащила к нам по-

луживого Эрика. А дядечка, наверное, решил, что мы

трое родственники. Зойка давно знала Эрика, еще до

войны. Он и раньше приходил ко мне, и не выдала,

что Эрик нам никто. Хорошо, что пока я ходила за

снегом, она успела истопить буржуйку, вскипятить чай-

ник и нагреть утюги. Дядечка напоил Эрика из ложеч-

ки кипятком, снял с него валенки и положил к нога и

к груди под пальто теплые утюги и укутал одеялом.

Потом он достал из кармана кусочек сахара, обмакнул

в воде и положил его Эрику за щеку. Ох, как мне

тогда хотелось хоть разок только лизнуть этот спаси-

тельный кусочек! Я не знаю, кто он и откуда взялся,

этот наш неожиданный спаситель. Было как-то не до

разбирательств. Уже потом, когда все немного успо-

коились, я подумала, что это мог быть доктор из нашей

детской поликлиники, а может, и сам Ангел-Хранитель.

Бабушка Даниловна говорила, что у каждого человека

есть свой Ангел-Хранитель и в трудную минуту он появится

и поможет. Самое удивительное — я его со-

всем не помню. И даже когда он ушел, я не могла

вспомнить, какой он, как выглядел. Зато Зойка потом

ругала меня за то, что я привела домой чужого дядьку,

что он мог затащить нас с Эриком в какой-нибудь

подвал, убить, сложить наши куски в мою кошелку для

снега, отнести домой, сварить и съесть или сварить из

нас студень и продавать его на рынке. А теперь вот

он знает, где мы живем, и может сделать это в любое

время, когда захочет. Он знает, что мы живем одни,

без взрослых. Слухи такие ходили в городе. Представив

себе картинку, как нас режут на куски, складывают в

сумку и варят, я содрогнулась от ужаса и стала совсем

ватной и не могла пошевелить ни руками, ни ногами.

Да я и сама видела трупик маленького ребенка с вы-

резанными частями тела, ко гда ходила за Хлебом. Я даже

тогда заболела. У меня было что-то вроде горячки. Я не

знаю, что это такое — так сказала бабушка Даниловна.

Но бабушка Даниловна уже умерла. И там, на пустын-

ной улице рядом с умирающим Эриком такая мысль ко

мне не пришла, и я почти счастливая появилась дома

без сумки и без снега, но зато с еще живым Эриком

и добрым дядечкой Ангелом-Хранителем. Да, я совсем

не помню его. Помню только, что он был…

Когда Эрик пришел в себя, он еле ворочал языком.

Из бессвязного рассказа мы поняли, что, когда он шел

из булочной, кто-то подкараулил его, избил, стал рвать

на нем пальто и оторвал почти все пуговицы, выдернул

из рукавов пальто резинку с варежками, где были

карточки, забрал их и Хлеб и сбежал. Наверное, его

кто-то выследил еще в магазине и точно знал, где Эрик

спрятал Хлеб и карточки. Эрик рассказывал и плакал.

Он боялся возвращаться домой весь избитый, без Хлеба и

карточек, где умирала больная голодная бабушка,

он не принесет ей спасительный кусочек Хлеба. Он и

сам остался голодным. Но нам нечем было его накор-

мить. Мы могли только напоить его кипятком. Потом

я нашла у мамы коробку с разными пуговицами, и

Зойка пришила их к пальто Эрика, где они были вы-

рваны тем, кто отнял у него Хлеб и карточки. А тогда

потеря карточек — это верная смерть, если нет ника-

кой подкормки. Мне было очень жаль Эрика, но я

ничем не могла ему помочь, ведь от жуткого голода я

сама ела нитки. Голод — это очень страшно. Я до сих

пор помню, как пахнет голод вместе с прокопченной

дымом комнатой; морозом и инеем по углам, гарью и

копотью от коптилки, дымом от буржуйки; запахом

нечистого тела и одежды… Воды от снега едва-едва

хватало для питья, и ни о каком мытье и стирке не-

чего было и думать, и о мытье пола тоже. Много ли

снега могла я приносить домой… Когда его расто-

пишь — получается две-три кружки. Это был перво-

бытный образ жизни. И Эрик был одним из участни-

ков этой мучительной жизни. Нас таких в городе было,

наверное, очень много, иначе не было бы столько по-

койников на улицах города. Не тащились бы вереницы

санок и фанеры с мертвецами.

Эрик плакал. Мы с Зойкой успокаивали его, как мог-

ли. Мы даже хотели оставить его у нас переночевать.

Но потом решили, что вдруг домой придет с работы

тетя Вера и, не найдя Эрика, будет сходить с ума вме-

сте с больной бабушкой. К вечеру я пошла проводить

Эрика до его парадной. Да и надо было все же набрать

хоть немного снега. Ведь это была моя обязанность.

Зойка так решила, кто и чем будет заниматься…

Мы дошли до подъезда. Эрик жил не то на четвер-

том, не то на пятом этаже. Я побоялась идти с нимдальше,

что не поднимусь до его квартиры. Я ему

только сказал, что если ему трудно будет идти по лест-

нице, чтобы он поднимался на четвереньках. Ведь я и

сама совсем недавно, увидев обезображенное тельце

ребеночка, уползала от этого ужаса именно на четве-

реньках, так как меня совсем не держали ноги… Так

что я могла сказать тогда Эрику? Больше я его никог-

да не видела. Когда мы вернулись из эвакуации, иногда

заходили к тете Вере. Но Эрика там не было. Спросить

про него я стеснялась и боялась расстроить тетю Веру,

если Эрик погиб в блокаду. Может, именно тогда он

так и не добрался до своей квартиры. А может, после

войны он с другими мальчишками играл в других со-

седних дворах. Очень хочется на это надеяться…

Дизайнер (Дизайнер полиграфической продукции) Типографии и издательству требуется дизайнер полиграфической продукции Будущий сотрудник будет заниматься:

  • созданием книжных обложек,
  • проверкой файлов, присланных в типографию на соответствие техническим требованиям,
  • разработкой макетов для рекламной полиграфии

Наши требования к будущему сотруднику:

  • креативность, внимательность, ответственность, умение работать в коллективе, стрессоустойчивость.
  • необходимо знание всех основных пакетов ADOBE Illustrator, Photoshop, Indesign, COREL, умение готовить файлы для офсетной печати, рисование руками будет преимуществом!

Мы предлагаем:

  • работа в центре города (5 мин.от метро Гостиный двор)
  • график 5/2 с 10 до 18:30 (30 мин. - обед)
  • оклад 30 000 руб.
  • оформление, отпуск, больничный и пр. по ТК
  • возможность профессионального и карьерного роста
  • чай, кофе, вкусняшки.

Просьба присылать резюме с ссылкой на портфолио на почтовый адрес: info@karo.spb.ru

Дети блокады Ленинграда. Мемуары73 года назад 27 января завершилась страшная и вместе с тем героическая страница жизни города на Неве – была снята блокада Ленинграда.

Десятилетия, минувшие с того дня, не стёрли в душе петербуржцев гордость за подвиг соотечественников и ни с чем не сравнимую боль в памяти тех, кому пришлось пережить страшные годы. Одной маленькой 7-летней девочке выпало на долю оказаться лицом к лицу с жестокой военной реальностью, с бесчеловечностью блокады. Ей чудом удалось выжить и поведать о той «Великой войне на планете Земля». Людмила Пожедаева, тогда ещё девочка-подросток Мила Анина, сделала дневниковые записи спустя 5 лет после окончания Великой Отечественной войны, когда память и обида на человеческую жестокость в её душе были ещё совсем свежи. Написанный буквально за месяц на тетрадных страничках дневник обнажает страшную сущность войны глазами ребёнка. Боль, кровь, ужас, голод и беспомощность – дневник девочки говорит о недетских переживаниях честно и без оглядки на официальную версию, которая вплоть до 80-х-90-х годов лишь воспевала героизм ленинградцев, а об их страданиях умалчивала.

Мила Анина закончила рукопись в возрасте 16 лет. Описанная в ней блокадная реальность шла вразрез с государственной "героической и высоконравственной". Обнародование дневника грозило неприятностями для семьи. Тогда их пришлось надолго спрятать. Впервые записи Людмилы Пожедаевой обрели печатную форму в 2007 году в издательстве КАРО. Позже книга переиздавалась несколько раз. Дневниковые записи Милы Аниной, сопровождаются её рисунками. И эти документы из времени блокады оказывают сильнейшее воздействие на читателя.
В преддверие годовщины снятия блокады Ленинграда мы публикуем отрывки из книги издательства КАРО и рисунками самого автора «Война. Блокада. Я и другие.»

«И город съёжился под бременем войны…
Стоял за хлебом долгими часами…
Теряя горожан – детей своих
Смотрел на мир голодными глазами…»


«Не знаю… Не помню… Лучково или Лычково. Демьянск или Демянск.

Почему-то запомнились именно эти названия. Но что они значат? Город? Станция? Поселок? Наверное, они находились где-то близко друг от друга.

Трагедия детей Лычково. Июль 1941

Судя по последовательности происходившего, мы вначале были в Демянске, где и попали под немецкий танковый прорыв. Потом нас повезли в Лычково, где нас бомбили немцы. Нам еще раньше говорили, что нас повезут на новую дачу, которая называлась «тыл». Но ни Демянск, ни Лычково не были похожи на дачу…


Живем мы в двухэтажном каменном доме на первом этаже. Спим все вместе вповалку, на расстеленных на полу матрасах. На втором этаже живут военные. Говорили, что на нашей крыше стоит пушка — сбивать немецкие самолеты. Нам ее не видно, хотя посмотреть очень хочется. Днем гуляем в маленьком дворике, огороженном деревянным заборчиком. Нам все интересно. Кругом много военных. Мы пристаем к ним с вопросами и везде суем свои носы. Мы — это детский сад Кировского района Ленинграда. И ведем себя соответственно нашему возрасту. За заборчиком, через дорогу, речка. Перед сном нас водят туда мыть ноги, а днем мы украдкой бегаем туда сами, и нам за это попадает от воспитателей. После ужина желающие усаживаются на крылечке, и нам читают или рассказывают сказки. Так мы живем.


Однажды случилось страшное. Неожиданно началась стрельба, на которую мы не обратили особого внимания. А в небе с ревом появились самолеты. Мы, задрав головы, глядели на них и, показывая пальцами, прыгали и визжали от восторга. А день был жаркий, солнечный, и небо чистое-чистое, голубое-голубое. И самолеты! Мы, наверное, тогда так и не поняли — наши или нет. И не знали мы, что это был наш последний восторг, а до трагедии оставались секунды…


На улице поднялась суматоха. Поднимая неимоверную пыль, громыхали телеги, носились жители и военные. Улица то пустела, то снова заполнялась людьми. Все что-то кричали, вопили, и был слышен истошный мат и громовое «Танки! Танки!». Мы, не зная, что такое «всамделишная» война, бросаемся к забору и глазеем, как взрослые играют в свою взрослую войну. Кругом что-то грохочет, стрекочет, ухает. Уже не вид- но чистого голубого неба. Приближается рев мотора, и по улице очень быстро пронеслось грязное большущее железное чудовище, оставляя за собой клубы дыма, пыли, гари и вони, которые полезли в рот и в нос. Едкий запах и дым от танка щипал глаза. Дети облепили весь забор, и все мы о чем-то спорили, что-то доказывали друг другу. А танки начали выползать с разных сторон. Сейчас я уже не помню, но, кажется, они не стреляли. Стреляли где-то вокруг. В промежуток между грохотом услышала, что меня зовут. Оглядываюсь и вижу, как последние дети вбегают на крылечко и в дом, а Нина Антоновна машет мне рукой и кричит: «Мила! Милочка!» Я спрыгиваю с забора и бегу к ней. Слышу за спиной какой-то незнакомый нарастающий звук, и земля взметнулась на дыбы и потащила меня кувырком на горячей воздушной подушке.

Дети Блокады Ленинргада. Рисунок книги Людмилы Пожедаевой
Кажется, обо что-то ударило и поволокло по гравию двора голым телом, чулком сдирая всю кожу. На меня что-то падало и больно молотило по всему телу, засыпая всякой всячиной. Дым и земля лезли в рот, в нос и глаза… Давило уши, ужасно шумело в голове… Сердце сорвалось со своего места, шлепнулось в живот, и там сразу стало очень холодно. Я вскакиваю и сразу падаю как мешок, словно у меня не стало костей. Вижу, как Нина Антоновна бежит ко мне с прижатыми к лицу руками и что-то кричит, кричит, кричит, но я не слышу. Она добегает до меня, хватает на руки и бежит со мной к дому.


Я не помню, были ли у меня тогда какие-нибудь мысли или ощущения. Мне кажется, что я не ощущала даже боли. Мысли еле-еле ворочались в черепушке.


Кажется, я мучительно пыталась понять, почему у Нины Антоновны на ее белом халате пятна крови. Она прижимает меня к себе и бежит, бежит, и мне кажется, очень медленно и очень долго. Лицо мое повернуто к забору, где я только что стояла, и на том месте огромная яма. Ни забора, ни дерева — ничего! Пусто! Дыра! На крыльце уже никого нет, все дети в доме. Мы успеваем преодолеть крыльцо, как снова взрыв, и Н. А. падает вместе со мной, но уже в коридоре. Я как тряпочная кукла в ее руках — немая, глухая, с обвислыми руками и ногами. Меня кладут на матрас возле двери. В голове все кружится, словно я на карусели; из ушей почему-то течет кровь. Наверное, меня что-то спрашивают, но я ничего не понимаю. Они открывают рты, как рыбы, а я их не слышу. Я действительно как тряпочная кукла.


Меня всю ощупывают, зачем-то сгибают ноги и руки, мажут, бинтуют… Видимо, опять взрыв, вздрагивает дом, и из окон вылетают все стекла. У всех детей искаженные от ужаса лица. Глядя на них, понимаю, что они кричат и плачут, прыгают и бегают по матрасам и в комнате настоящий хаос. Удушливо пахнет выхлопными газами, проникающими через разбитые окна, и нечистотами, потому что от страха все дети какают под себя. Воспитательницы пытаются заткнуть окна матрасами и подушками. К нам часто забегают наши соседи-военные и о чем-то разговаривают с воспитательницами. Странно, вроде у меня ничего не болело, кроме шума в голове, и вдруг заболело все сразу. У меня разламывается голова, меня тошнит и рвет, жгучая боль в спине и необъяснимая боль в руках и ногах, которые очень туго перевязаны, мне трудно дышать. Наступает запоздалый испуг, и я начинаю плакать.


Мне хочется к кому-нибудь прижаться, пожаловаться, как мне больно, хочу, чтобы меня погладили по головке. Но кругом переполох, орут, визжат и плачут абсолютно все дети, а нас много и руки до всех не доходят. Сколько все это продолжалось — не знаю. Теперь уже я не помню, откуда у меня эти знания, что танки прорвались там, где их Книга Пожедаева Л. Война. Блокада. Я и другиесовсем не ждали. Среди детей было много убитых и раненых. Нашим бойцам удалось оттеснить врага, и нам помогли выбраться из Демянска. Нас подняли затемно. Стреляли где-то далеко, или, из-за того что я плохо слышала, мне казалось, что далеко. Детей построили и повели по темным улицам. Нас сопровождали военные. Меня положили на подводу с вещами. Шли долго. У большого деревянного дома нас остановили. Дети стали подниматься по лестнице то ли на второй этаж, то ли на высокий первый. Я смотрела им вслед и боялась, что меня забудут, но мне принесли стакан молока и три маленьких печенюшки «Василек». Наверное, и детям дали то же. Кажется, за детьми приехали подводы, и мы все от- правились дальше.

Станцию Лычково, куда нас привезли, сильно бомбили немцы. Там тоже погибло и было ранено много детей. Мне повезло. Телега, на которой меня привезли из Демянска, стояла в стороне от поезда, и нашу группу еще не начали сажать в вагоны. А тех детей, которых посадили, — их всех и разбомбили с паровозом и вагонами вместе. Во время взрывов телега опрокинулась. Меня завалило вещами и телегой. Когда телега падала, на вещи влетел горящий или тлеющий предмет, и у меня на левой стопе, на которой уже была по вязка, обгорел бинт вместе с кожей. Тогда мне было 7 лет. Сейчас уже 16, след от ожога так и остался от пятки до самых пальцев. Наверное, он уже никогда не исчезнет, так же, как и многое другое. На маленькую детскую жизнь той войны хватило с лихвой.»

Издательство КАРО начинает знакомить ваc с нашими авторами. Первый из них - Юрий Борисович Голицынский. Один из самых известных и востребованных за последние двадцать лет автор в области изучения английского языка. Он родился в Ленинграде в 1928 году в семье педагогов. Пережил блокаду, был эвакуирован в Новосибирскую область.


Там в возрасте 17 лет он начал педагогическую деятельность. После войны вернулся в Ленинград, где окончил Государственный педагогический институт им. Герцена. После этого он всю жизнь работал в школе и в Институте усовершенствования учителей.

Везде, где бы он ни преподавал, его считали замечательным педагогом, он жил своей работой. В семье сохранились отрывки из его дневника, где он однажды написал: «Кончается лето, кончается отпуск, и учитель соскучился по своим ученикам». И, конечно, ученики ему платили ему тем же, их дружба продолжалась многие десятилетия.


Юрий Борисович очень серьезно и творчески относился к своей работе. Им была разработана собственная система преподавания английского языка. Для нее он собирал разнообразные материалы. Поначалу это были тетрадные листы с упражнениями и таблицами. В 70-е - 80-е годы он печатал упражнения под копирку на машинке и наклеивал на листы цветного картона, ламинировал их вручную.


Его сын Сергей Юрьевич Голицынский рассказывает: «Над этими и похожими материалами он работал каждый день: дома было 2-3 печатные машинки, его большой рабочий стол был полностью заставлен аккуратными стопками напечатанных упражнений, переводов, сценариев и прочих материалов, которые он готовил для своих занятий и театра, а позже – для своих книг. Что именно стало основной для ставшего потом таким известным «Сборника упражнений» - определить сложно, но можно с уверенностью сказать, что он создавался десятки лет, начиная примерно с 70-х годов».
Голицынский Ю.Б. Фото. Издательство КАРО. Автор Грамматика. Сборник упражнений


Когда Юрий Борисович познакомился с Игорем Розовым, директором издательства КАРО, он предложил ему свои материалы.

И стали появляться книги. Сначала были изданы сборники для чтения на английском языке «Любимые герои»,«Чудесные приключения». Читать их было легко, а упражнения к текстам помогали читателям упорядочить знания иностранного языка.


Помимо «Сборника упражнений» вышли следующие книги: «Spoken English», «Great Britain», «USA», книги для обучения чтению и пониманию текста, сборник инсценировок и последнее издание – «Самоучитель английского языка №1».


*При использовании материалов страницы необходимо использовать ссылку на источник

Голицынский Ю.Б. в школе Английский язык.



Голицынский. Грамматика. Сборник упражнений. Первые издания. Издательство КАРО


Издательско-полиграфический центр КАРО в поисках коммуникабельных и энергичных людей, умеющих продавать и получающих от этого удовольствие.


Обязанности:

▪ поиск Заказчиков (активные продажи, холодные звонки)

▪ ведение переговоров с Заказчиками, расчеты по ТЗ (покажем-научим)

▪ рассылка коммерческих предложений

▪ поддержание и расширение клиентской базы


Требования:

▪ опыт работы менеджером по продажам обязателен

▪ знание ПК: Word, Excel - на уровне пользователя

▪ обучаемость

▪ активность

▪ доброжелательность

▪ коммуникабельность

▪ дисциплинированность

▪ ответственность

▪ мотивированность!


Условия:

▪ Постоянная, полный день, работа на территории работодателя

▪ Оформление, отпуск, больничный и пр. по ТК

Контактное лицо — Сергей Ефимович, Валерия Попова

Резюме и отклики присылайте на почту:

info@karo.spb.ru

Елена Юдина.Немецкийдля всех. Встреча с авором издательстваКАРО

Юдина Е.В. – филолог-германист; работала преподавателем курсов иностранного языка, синхронным переводчиком в России и Германии, автор словарей по бизнесу и экономике, по религии, серии словарей словосочетаний, учебников и пособий по немецкому языку. В настоящее время переводчик деловой, научной и художественной литературы на русский и немецкий языки.

    На встрече вы узнаете:
  • какие книги полезны для обучения,
  • как помочь ребёнку изучить немецкий язык,
  • какие методики для изучения языка действительно работают,
  • как самостоятельно выучить язык,
  • и другие вопросы о Германии, культуре и немецкому языку, которые вы спросите на встрече

Автор ответит на все ваши вопросы по тонкостям изучения языка и оставит автограф на вашем учебнике.

Прочитать о встрече вы также можете в группе встречи В контакте и на сайте Гида событий.

Вход свободный

Дата: 29 января 2017 в 15:00

Место: книжный магазин Буквоед (Владимирский пр., д. 23)

Благодарим всех участников за активность!

Сегодня мы хотим поздравить победительницу Варю Петрий и подарить ей книгу «Алиса в стране чудес» на английском языке!

Действительно, Книга - это самая большая в мире сокровищница.

И мы надеемся вы не перестанете читать книги, расти и развиваться вместе с нами!

Так полюбившиеся юным полиглотам и их родителям книги из серии «Иностранный с самого начала» и «Весёлые слова» теперь стали ещё ярче! Мы переиздали серию из 8 книг в новых красочных обложках!

Книги «Занимательная азбука», «От слова к слову», «Игры с иностранными словами» - незаменимый помощник для родителей и учителей младших классов. Каждая страница книг – новая игра и целое приключение в мир языка. Авторы пособий: Анна Иванченко, Наталья Хисматулина, Ольга Крашакова и Надежда Богданова – постарались превратить изучение иностранного языка для детей в занимательную игру.

Даже самый непоседливый ученик будет с интересом разукрашивать картинки и разгадывать загадки. А когда выполнит все задания книжки – сам не заметит, как выучил каждую букву иностранного алфавита или множество новых слов!

Подарите своему ребёнку самое ценное – знание. А в новом оформлении книги ещё и замечательно смотрятся под ёлкой!